Когда мы слышим «Первое мая», воображение почти автоматически рисует шествие с красными флагами, духовой оркестр, транспаранты «Мир! Труд! Май!» и запах шашлыков на даче.
У этого дня есть очень чёткий, почти осязаемый образ, сформированный десятилетиями советской и постсоветской традиции. Но есть и другая, почти забытая история 1 мая. История тихая, парадоксальная и по-настоящему театральная.
Оказывается, именно 1 мая (по новому стилю) случились две судьбоносные премьеры, которые до сих пор составляют золотой фонд русской сцены. Причём оба раза всё пошло не так, как ожидали авторы. Гоголь не понял свой «Ревизор», а Чехов назвал игру актёров МХТ «отвратительной». Но именно эти два вечера – в 1836 и 1899 годах – изменили историю театра.
Давайте заглянем в театральный календарь и проведём 1 мая там, где вместо демонстраций – овации, а вместо лозунгов – живой, противоречивый, гениальный театр.
1836 год: император хохочет, Гоголь в ярости
Петербург, Александринский театр, первое мая 1836 года. Афиша обещает премьеру. Николай Васильевич Гоголь, автор, сидит где-то в глубине ложи или за кулисами и, судя по всему, чувствует себя так, будто идёт на эшафот, а не на спектакль.
Гоголь написал «Ревизора» в состоянии творческого исступления, граничащего с отчаянием. Он выворачивал наизнанку не только провинциальный город N, но и всю российскую бюрократическую машину, с её казнокрадством, чинопочитанием и идиотизмом.
Понятно, что пьеса получилась не просто смешной, а устрашающе смешной. Она была похожа на зеркало, которое вынесли на площадь – и каждый чиновник, проходя мимо, не мог не увидеть себя. Гоголь был уверен: после премьеры грянет скандал, пьесу запретят, а его самого, возможно, вышлют из столицы. Он готовился к худшему.
Но первое, что пошло не по плану – зрители.
Вечером 1 мая в Александринку без особой помпы и предупреждения приехал сам император Николай I с наследником престола, будущим Александром II. Это было подобно тому, как если бы сегодня на премьеру разоблачительной комедии о коррупции внезапно заглянул президент с премьер-министром.
Зал замер. Артисты, говорят, побледнели под гримом.
Спектакль начался.
Что было дальше? Случилось невероятное. Император не просто смотрел – он хохотал. Не дежурно-снисходительно, а искренне, от души, порой до слёз. Об этом сохранилась запись инспектора императорской труппы Александра Храповицкого, который в тот же вечер написал: «Государь был чрезвычайно доволен, хохотал от всей души».
Когда занавес опустился, и Николай I вышел в коридор, его лицо всё ещё хранило следы веселья. Там, в коридоре, он произнёс фразу, которая обессмертила этот вечер. Царь повернулся к свите и сказал с усмешкой: «Ну и пьеса! Всем досталось, а мне – более всех!».
Это была сенсация. Самодержец всея Руси только что признал себя персонажем собственного «Ревизора». А потом произошло ещё более странное: император приказал своим министрам ехать смотреть пьесу. Чтобы знали, как не надо работать. Чтобы увидели себя со стороны.
Картина была почти гротескной. В следующих спектаклях в одном ряду оказывались военный министр Чернышёв (он, кстати, спектакль одобрил) и министр финансов Канкрин (который, напротив, назвал «Ревизора» «глупой фарсой» и недоумевал, как такое можно показывать публике). Но царь сказал – все поехали.
Казалось бы, триумф. То, о чём любой драматург может только мечтать: высочайшее одобрение сатиры на самого себя.
Но Гоголь был… в ярости.
Да, император хохотал. Да, чиновники тряслись от страха. Но сам Гоголь сидел на спектакле и с каждым актом мрачнел всё больше. В письмах друзьям он потом яростно доказывал: постановка провалилась. Не в смысле провала у публики – а в смысле полного непонимания того, что он хотел сказать.
Исполнитель роли Хлестакова, актёр Дюр, по мнению Гоголя, «ни на волос не понял, что такое Хлестаков». Вместо сложного, почти мистического типа – пустоты, которую каждый принимает за то, что хочет видеть, – Дюр сыграл обычного «водевильного шалуна», лгунишку и плута. Водевильного шалуна! Подумать только. Гоголь писал трагикомедию ужаса, а ему показали фарс. «Скучно, нелепо, просто непонятно», – ругался автор.
Когда пьесу захотели поставить в Москве, Гоголь демонстративно отказался участвовать. Он не поехал на премьеру, не дал советов. Лишь когда роль городничего доверили великому Михаилу Щепкину, Гоголь смягчился и написал ему подробнейшее инструктивное письмо – настоящий актёрский манифест к роли.
Но был во всей этой истории один забавный эпилог. Николай I, которому «Ревизор» так понравился, решил… исправить Гоголя. Император заказал специальную пьесу-альтернативу под названием «Настоящий ревизор». Там всё было по-честному: приезжал ревизор, разоблачал жуликов и всех наказывали. Пьесу быстро сочинили, поставили… и так же быстро забыли. Публике хотелось гоголевского абсурда, а не казённой морали.
Так 1 мая 1836 года родился великий русский театральный скандал, который, как ни странно, оказался ещё и триумфом.
1899 год: «Чайка» для одного зрителя
Если в 1836 году в Александринском театре яблоку негде было упасть – император, свита, министры, придворные дамы, то спустя 63 года, 1 мая 1899 года, в Москве произошла премьера с абсолютно противоположной афишей.
В зале сидел один-единственный зритель.
Это был Антон Павлович Чехов. А играл для него Московский Художественный театр – молодой, дерзкий, ещё не ставший тем МХТ, который мы знаем сегодня, но уже помешанный на чеховской драматургии.
К 1899 году Чехов уже тяжело болен туберкулёзом. Врачи отправили его в Ялту – южный климат должен был замедлить болезнь. Он живёт на юге, но пока не в своём доме: знаменитая Белая дача ещё только строится, работы кипят, и окончательно переедет он туда лишь в августе 1899 года. А пока – съёмное жильё, временное устройство, шаткое равновесие между надеждой и болезнью.
Москва с её сырым воздухом стала для него практически запретной. Он почти не выезжает, и каждое возвращение в столицу – это риск и редкая удача.
А Художественный театр – это его театр. В 1898 году они отыграли «Чайку» с невероятным успехом – ту самую «Чайку», которая двумя годами раньше с треском провалилась в Александринке и заставила Чехова поклясться больше никогда не писать для сцены.
И вот в конце апреля 1899 года выпадает редкий случай – Чехов приезжает в Москву на несколько дней. Этого, возможно, ждали месяцы. И артисты МХТ понимают: это один из последних шансов. Кто знает, когда писатель сможет приехать снова? А может, и не сможет вовсе.
Тогда они принимают удивительное, почти романтическое решение: сыграть «Чайку» для Чехова одного. Не в своём театре – там шёл другой спектакль, да и нужна была полная приватность, – а в театре «Парадиз» (сегодня это Театр имени Маяковского). Никакой публики. Только Чехов, сцена и его пьеса.
Один зритель. Один вечер. Один из последних шансов, когда автор сидит в зале и смотрит на своё детище. А в Ялте тем временем достраивают дом, в котором ему суждено будет написать «Три сестры» и «Вишнёвый сад», но это уже совсем другая история.
Спектакль назначили на 1 мая. Место – театр «Парадиз» (сегодня это Театр имени Маяковского на Большой Никитской). Зал – полупустой, потому что зрителей не звали. Сцена – готова. Артисты – за кулисами. Станиславский играет Тригорина, Ольга Книппер – Аркадину, Мария Роксанова – Нину Заречную.
И вот занавес поднимается. В пустом зале сидит Чехов. Смотрит. Молчит.
Что он думает в этот момент – мы не узнаем никогда. Но вот что он написал сразу после спектакля. Письмо ушло Максиму Горькому, и текст его сохранился. Чехов был беспощаден:
«Сама Чайка играла отвратительно, всё время рыдала навзрыд, а Тригорин ходил по сцене и говорил, как паралитик… мне было тошно смотреть».
Это была катастрофа. Тот самый театр, который спас «Чайку» от забвения, те самые артисты, которых Чехов считал своими, – всё это вызвало у него тошноту и раздражение. Он увидел фальшь там, где другие видели правду. Пафос там, где он хотел тишины. Слезливость там, где он хотел горечи.
Казалось, всё пропало. Ещё один разрыв, ещё одно непонимание между драматургом и сценой.
Но прошло две недели.
15 мая 1899 года Чехов пишет новое письмо. Другое. Почти противоположное:
«Постановка изумительная. Малый театр побледнел. <…> Все участвующие в „Чайке“ снялись вместе со мной; вышла интересная группа».
Что произошло за эти две недели? Может быть, Чехов пересмотрел свои впечатления? Может быть, он понял, что его первая реакция была слишком эмоциональной, слишком резкой? Или, что ещё вероятнее, он увидел фотографии спектакля, перечитал свои старые заметки и осознал: на сцене МХТ «Чайка» живёт, дышит, находит путь к зрителю. А то, что показалось ему «параличом» и «рыданиями» – это, возможно, единственно возможная театральная форма для чеховской интонации.
После того памятного вечера в «Парадизе» артисты МХТ сделали то, что сегодня называется «корпоративным чудом». Они уговорили Чехова сфотографироваться с труппой. Получилась та самая знаменитая фотография, где Чехов сидит в центре, а вокруг него – Станиславский, Немирович-Данченко, Книппер и все остальные. Этот снимок стал символом союза драматурга и театра, который продлился до самой смерти Чехова.
А сам показ 1 мая 1899 года остался легендой. Спектакль для одного зрителя. Самого важного зрителя в мире.
А что ещё? И не только в России
Двумя этими историями, конечно, театральное 1 мая не ограничивается. Если копнуть глубже, окажется, что первое мая вообще было странным днём премьер.
Возьмём, к примеру, Вену, 1 мая 1786 года. На сцене Бургтеатра – опера Вольфганга Амадея Моцарта «Свадьба Фигаро». Да-да, та самая, бессмертная, с увертюрой, которую насвистывает весь мир. И «Фигаро» тоже высмеивает власть – глупого графа Альмавиву, который считает себя умнее всех, но попадает впросак от своего же слуги. Получается, что 1 мая – какой-то международный день театрального бунта против начальства. Сначала Моцарт с Фигаро, потом Гоголь с Хлестаковым, а уж потом и остальные подтянулись.
А в советское время 1 мая стало днём, когда театры работали на износ. Давали «Красный мак» про китайских революционеров, ставили агитбригады на площадях, зазывали рабочих и колхозников на бесплатные дневные спектакли. Это была другая традиция – не великих премьер, а социального заказа. Она тоже была частью нашей истории, хотя и куда менее поэтичной, чем гоголевский император или чеховская «Чайка» в пустом зале.
Зачем помнить это 1 мая?
Кажется, что в истории двух премьер – 1836 и 1899 годов – скрыта сама природа театра.
Театр – это всегда несовпадение. Автор пишет одно, режиссёр ставит другое, зритель видит третье. Гоголь хотел трагикомедию ужаса – и получил фарс, который, впрочем, оказался великим. Чехов хотел тихой горечи – и получил, как ему показалось, громкую истерику. Но прошло время – и то, что казалось ошибкой, стало классикой.
В этом смысле 1 мая – идеальный театральный праздник. В нём нет простых ответов. Есть страсть, непонимание, гениальные срывы и великое примирение. Как в настоящем спектакле.
Поэтому, когда вы в следующий раз услышите «Первое мая», попробуйте не только вспомнить шашлыки и демонстрацию. Вспомните пустой зал театра «Парадиз», где один больной писатель смотрит «Чайку» и морщится от боли. Или императорскую ложу Александринки, где сам царь хохочет над своим отражением.
И, может быть, захочется зайти в театр. Хотя бы 1 мая.
Потому что, как показывает история, в этот день на сцене может случиться что угодно. Даже бессмертие.
🎨 Иллюстрации, не являющиеся репродукциями картин или кадрами из фильмов, созданы нейросетями.
